К премьере фильма «Нинины дети».

В субботу, 11 мая, в творческом пространстве Open Platform состоится армянская премьера документальной драмы «Нинины дети» (2023), которая должна была закрывать так и не состоявшийся в Ереване прошедшей осенью Артдокфест. Это фильм об Армении и ее молодом поколении, живущем в постоянной близости войны, и матери, которая годами ждет своих сыновей. Фильм участвовал в конкурсе независимой документальной премии «Лавр», где получил Упоминание жюри. Предваряя показ, куратор Клуба независимой документалистики Freedoc Валерия Цыганова поговорила с его автором — режиссером Эдуардом Геворкяном.  

Давай начнем с тебя. Ты армянин и родился в Армении?

Да, я родился в Ереване, мои родители, и мама и папа — армяне. Когда мне было 6, мы все семьей переехали в Москву, но приблизительно до старших классов рос я по большому счету в Армении. Потому что в Москве я отсиживался и ждал, когда поеду на лето в Ереван, где у меня семья: братья, бабушка, дедушка. Там мне казалось, что я живу. Еще какую-то часть детства я провел в Степанакерте, где у меня очень много родственников — вся папина сторона. Там похоронена моя бабушка. Поэтому это очень близкая мне территория.

Ты учился во ВГИКе, верно?

Сначала я поступил на режиссуру в МИТРО. Был такой коммерческий институт при Останкино. В мастерскую Меньшова, отучился там два с половиной года. Потом институт закрыли. Затем, спустя год подготовки, я, наконец, поступил во ВГИК.

Это было твое изначальное желание заниматься документальным кино?

На режиссера документального кино я вообще не учился. Поступал на режиссуру игрового, закончил в итоге сценарный факультет. Но еще в МИТРО на первом курсе Меньшов и Тумаев (это наш второй мастер) давали нам задание снять док. И мне оно очень понравилось: тебя ничему не учат, а просто бросают в воду, и снимай как можешь, как хочешь, главное, чтобы за этим была жизнь и герои были настоящие. Еще с документалистикой я сталкивался на сценарном. У нас был преподаватель Всеволод Коршунов, который преподавал нам драматургию документального кино. Потом я сам интересовался, читал.

А назвать зрителем документального кино тебя сейчас можно?

Последний документальный фильм я смотрел в рамках Открытых мастерских Марины Разбежкиной. Но не могу, наверное, сказать, что я — зритель, я даже не знаю, каким режиссером я буду в конечном итоге. Мне нравится документалистика, но в принципе я не делю кино на игровое и документальное. В моем понимании хороший фильм существует на грани. Если говорить про док, например, то мне нравится Пелешян. Но про его фильмы нельзя сказать, что это чистая документалистика, потому что в них очень много навязанной им формы, и мне это нравится. А в игровом кино, первым на ум приходит Киаростами, в чьих фильмах очень много документальных вставок. Так что для меня есть просто кино, которое существует где-то на стыке.

До «Нининых детей» я видела твой короткий метр «Там, где лежит снег».

Да, это этюд, который я снял во время учебы во ВГИКе. Я тогда поехал в Армению снимать документалку про одну армянскую женщину: ее родители застали Геноцид, и мне хотелось сделать что-то разговорное. Но так сложилось, что жил я со своим дедушкой и просто начал его снимать. Потом из этого сложилось то, что сложилось, и как-то мне это очень сильно понравилось. До этого мне казалось, что близких снимать сложнее, потому что есть какая-то грань, которую мы сами выстраиваем. С дедушкой у меня эта иллюзия разрушилась.

Мне наоборот казалось, что молодые режиссеры чаще всего начинают с работ о себе и близких.

Может быть. Я с детства большой вуайерист и люблю подглядывать, наблюдать. Когда у меня появилась камера и я стал учиться на режиссера, первое что я начал делать, это снимать людей вокруг себя. Наверное, поэтому родные люди первыми попадают в объектив. 

Картина про дедушку она скорее про вечное, про жизнь и время вообще. А в фильме «Нинины дети» при всей его теплоте и нежности, ощущается именно сегодняшняя тревога. Каким был твой первоначальный замысел?

Когда в Армении началась война 2020 года, для меня это был первый опыт столкновения с войной, и я просто не находил себе места. У меня много родственников которые там воевали, у меня есть троюродный брат, который погиб в этой войне. Я существовал в каком-то абсолютном ужасе.

Нинины дети — тоже мои родственники, двоюродные братья, с которыми я рос. Двое из них — Давид и Артур — были на войне, и я решил как-то это осветить. Так что когда Давид вернулся домой, я бросил все и поехал снимать. 

Сначала я фокусировался на их рассказах о войне. Армения очень теплая страна, везде где принимали моих братьев, принимали и меня. Я ходил с ними на встречи, застолья и все записывал. У меня были записаны многочасовые диалоги. Но потом мне захотелось сделать не очередной грустный фильм, где люди делятся тяжелыми воспоминаниями, а просто показать этих ребят. Потому что я смотрел на них и меня поражало то количество нежности и жестокости, которое есть в них одновременно. В том плане, что они прошли войну, но остались абсолютными детьми. Мне всегда казалось, что человек возвращается с войны с каким-то опытом, но они вернулись детьми. На меня это произвело огромное впечатление.

Как ты относишься к этому впечатлению? Как к проблеме?

Я просто не могу быть к этому равнодушным и очень переживаю. Война, которая всегда может начаться снова, это очень болезненная тема. С одной стороны, служба в армии — это дело чести, и все идут, хотят защищать. С другой — воюют всегда по сути вот эти дети. На Ераблуре меня просто бросает в слезы, потому что почти все похороненные там ребята младше меня, 2000, 2001 года рождения. 

А ты не воспринимаешь это как то, что именно детскость восприятия, отсутствие жизненного опыта, некоторая упрощенность взгляда на этот вопрос и гонят детей на эту войну. Ведь с одной стороны, да, это дело чести, но с другой — так же можно до бесконечности воевать…

Это слишком трудный вопрос. В Армении, например, никогда не было такой поляризации общества, как сейчас, когда люди произносят «мы карабахские а мы — армянские, мы разные». Но лично я, наверное, слишком сильно держусь за свое детство, а в нем все были вместе. Поэтому для меня это как постоять за свое. Если бы я был в этой ситуации, был бы гражданином Армении, я бы тоже оказался на войне. Так что я понимаю этих людей.

А что с твоими братьями сейчас, чем они в итоге занялись?

Сережа, самый младший, только недавно вернулся из армии. Я, к сожалению, упустил момент и не смог заснять его возвращение. Артур, средний брат, открыл со своими сослуживцами агентство недвижимости. У него крепкая деловая хватка, и он очень хорошо этим занимается. А старший, Давид — вот на него, наверное, война повлияла сильнее. Это мое субъективное мнение.

Но в целом, конечно, Армения меня всегда восхищала той легкостью, с которой люди проходят через жизненные невзгоды. То есть повоевал, ну что делать — нужно семью кормить, надо чем-то заниматься. Сам я подолгу зависаю в каких-то состояниях.

Может быть, это иммунитет. Меня здесь, в Армении, тоже поражает, что и на фоне всех катастроф и все сложностей повседневность все же кажется до невероятного легкой, доброй и улыбчивой. С другой стороны, у большинства, по крайней мере с кем я общаюсь,  в лексике есть слово «нервы».

Интересное наблюдение. Согласен. Я замечал, что у парней уже лет с 14 появляются привычки курить, перебирать четки, повторяя: «стресс, вокруг один стресс». А я в плане стресса в Армении как раз чувствую некую скуку, мне она кажется непривычно спокойной. Если ты просто находишься в городе и не думаешь о том, что происходит со страной, что мне кажется, многие делают, то я не понимаю, в чем для них стресс. Потом что внешне все дружелюбно, тихо и спокойно. Наверное, потому что я и ты — мы здесь приезжие. Даже несмотря на то, что я родился в Ереване и говорю на армянском.

Может быть, это мое женское восприятие, но мне показалось классной находкой, что вот есть мальчики, которые постоянно ходят по кромке войны, и где-то сбоку кадра — их мама. Ее страха, тревог и нежности могло бы хватить на весь фильм, но здесь она далеко не главный герой. И это можно экстраполировать вообще на весь мир. Потому что если бы на все эти военные истории мы бы смотрели глазами матерей, наверняка и войн бы не было.

Нина в этом плане просто замечательная женщина. Она любит не только своих, но всех детей и всех солдат. В фильма есть сцена, где она разговаривает с сыном по телефону — так вот она всегда так с ними говорит. Я никогда не мог спокойно на это смотреть. Понимаю и в то же время, конечно, не могу понять, как она жила. Ведь она по сути целых 5 лет ждала сыновей из армии. И переживала не только за них, но и за их одноклассников, а у Давида, например, очень многие погибли. И самое интересное, что в семье есть четвертый ребенок — Яна, двойняшка Сережи. Так вот она бросила институт и сейчас учится на спецназовца. Даже девочка пошла по этому пути. 

А не было у тебя желания сместить ракурс именно в Нинину сторону?

Этот фильм я очень долго монтировал. Год просто даже не знал, как это сделать. Тогда я был сконцентрирован именно на братьях, но сейчас мне было бы интересно снять про маму, потому что в Армении очень много таких мам. 

Я разговаривала с одним ереванским кинематографистом, который делает воркшопы по кино в небольших и часто приграничных городах. Спросила, что, о чем снимают пришедшие на них молодые люди и подростки. Снимают в основном о войне и своей тревоге. И эти небольшие самодельные фильмы становятся своего рода терапией.

Для меня эта история началась в 2020 году. Но в Армении люди постоянно живут в ожидании войны, это состояние не проходит. Снимать что-то, не связанное с войной сейчас — это как закрыть глаза на реальность. Потому что война ощущается во всем. У меня огромное количество родственников-беженцев и, когда отдали Арцах, я был в Армении. Может быть, у меня искаженное восприятие, но я смотрю на этих людей, мне страшно за них, и я, правда, не представляю, как сейчас в Армении можно снимать что-то другое.

Автор: Валерия Цыганова