В этом году международный кинофестиваль Золотой Абрикос открылся новым фильмом Атома Эгояна «Семь вуалей», который киножурналист Валерия Цыганова ещё до начала фестиваля советовала посмотреть всем кинолюбителям, оказавшимся этим летом в Ереване. После просмотра обсудили с Валерией этот и другие фильмы Эгояна.

Для начала, коротко про фильм:

«Образ иудейской царевны Саломеи, получившей в благодарность за свой танец голову Иоанна Крестителя, волновал деятелей искусства веками. Атом Эгоян, известный канада-армянский режиссер и обладатель Гран-при Каннского кинофестиваля, впервые обратился к ней еще в 1996 году и с тех пор не раз возвращался, пока наконец не возродил на сцене Канадской оперы, параллельно сняв картину «Семь вуалей».

Сюжетная канва фильма более чем проста: героиня, молодая театральная режиссерка в исполнении Аманды Сейфрид, получает предложение воссоздать постановку своего наставника, и подобно тому, как Саломея, сбрасывала с себя покрывала, режиссер постепенно обнажает перед зрителем пласты и грани ее собственной жизни. И здесь возникают классические для Эгояна темы: не отпускающее прошлое, травматичные семейные отношения, насилие. А с ними он всегда работает с некоторой холодностью, отстраненно и строго, что создает дополнительное напряжение и интригу, подобную детективной». Валерия Цыганова. 

Сона: — Лера, ты включила новый фильм Эгояна в список «must see» ещё до начала фестиваля. Почему? Потому что это фильм открытия? 

Валерия: — Отчасти да, фильм открытия всегда задаёт тон фестивалю. Как правило,  это что-то между авторским кино и более массовым. К тому же режиссёр известный, обласканный и критиками, и фестивальными жюри. А кроме того, мне самой интересно, когда  классический, «вечный» сюжет ставят по-новому. Потому что когда талантливый режиссер ставит классику, она всегда отражает время. Мне было интересно посмотреть на сегодняшнюю «Саломею».

Сона: — Когда я читала твой гид по фестивалю, поймала себя на мысли, что в Армении все знают Атома Эгояна, но никто не смотрел его фильмы. Разве что «Арарат». То есть тут обычно говорят, что Эгоян «армянский режиссёр, который снял фильм про Геноцид». Но он вообще не армянский режиссёр. Хоть Арутюн Хачатрян и назвал его «послом армянского кино в мире», Эгоян не снимает «армянское» кино. А «Арарат», да простят меня все, кому этот фильм нравится, самый «картонный» из его фильмов. 

Большая часть разговора про «Арарат» и Геноцид. Если вы хотите прочитать про «Семь вуалей», пролистайте этот кусок.

Валерия: — Я этот фильм смотрела недавно, и мне нравится его режиссёрское решение – кино про кино, потому что так проще рассказать такую сложную историю. С другой стороны, когда армянин, который не живет в Армении, снимает фильм про эти события, получается, что это… не спекуляция, но как будто это больше на экспорт. 

Сона: — Армяне время от времени снимают что-то про Геноцид, и это действительно не для себя, это послание миру, что мы не забыли, что помним. И когда такой известный режиссер присоединяется к ряду авторов, которые снимают фильмы про Геноцид, это хорошо для общей информированности. Но лично я считаю, что армяне не должны снимать про Геноцид. Потому что наша рана всё ещё не зажила, и мы не можем рассказать свою историю так, чтобы она была понятна миру. 

Валерия: — Ну да, говорят, чтобы снять что-то про исторические события, нужно выдержать определённую дистанцию. С другой стороны, столько лет уже прошло. Ты думаешь, не достаточно?

Сона: — Нет, потому что дистанция измеряется не количеством лет, а тем, как ты эту историю пережил. 

Валерия: — Отрефлексировал, да. 

Сона: — А у нас этой рефлексии будто вовсе нет. А когда ты так болезненно переживаешь свою историю, очень сложно быть честным. Эгоян ведь тоже из семьи армянских беженцев. И для него, как и для всех нас, Геноцид – это живая история. А так нельзя. Не случайно, про Холокост снимаются совсем другие фильмы, совсем другого уровня и совсем другими режиссёрами. 

Валерия: — Да, потому что когда ты снимаешь такое кино, хочешь показать, как люди страдали, и берешь самые ужасные свидетельства. А потом получается, что весь тот ужас, который люди пережили, превращается в штамп. И я не знаю, как снять это так, чтобы это не было клише. 

Сона: — Да. Но Эгоян ведь снял также фильм про Холокост – «Помнить» (2015), и он очень крутой, потому что там есть дистанция.

Валерия: — Кстати, да! Хорошо ему даются именно те фильмы, где есть некоторая холодность. Также и в самом известном его фильме – «Славное будущее» (1997). Он рассказывает очень болезненные вещи, очень чувственные вещи, но все равно выдерживает эту дистанцию. А в фильме про Геноцид не может её выдержать. 

Сона: — Я, может, странную вещь скажу, но для меня как для армянки важнее, что режиссёр армянского происхождения снял такой фильм про Холокост, чем то, что армянин снял очередной непонятный фильм про Геноцид армян. Для меня очень важно, что в мире есть армянский режиссёр с такой позицией по поводу Холокоста, именно потому, что мы пережили такую же трагедию. 

Валерия: — Я понимаю, о чем ты говоришь. Потому что мне тоже болезненно смотреть, как чудовищная история Геноцида превращается в штамп. Смотреть фильм, полный штампов, неловко, и после него говорить на эту тему становится ещё сложнее. 

Сона: — А критиковать такие фильмы ещё сложнее! Как будто ты соучастник злодеяния, потому что тебе не понравился фильм про Геноцид. Но ладно, мы ведь собрались, чтобы обсудить новый фильм Атома Эгояна – «Семь вуалей» (2024). 

Вот теперь начинается разговор непосредственно про новый фильм Эгояна. 

Валерия: — В этом фильме мне нравится, как множество разных планов сходятся в одной точке. Фильм начинается с того, как камера летит над залом, а в углу кадра экран, на котором глаз. Как будто ты смотришь кино и кино смотрит в тебя. И то, что герои всё время взаимодействуют через различные мониторы создаёт эффект, что одна и та же история бесконечно отражается в тебе вчерашнем и сегодняшнем. 

Сона: — Вот ты говорила, что Эгоян обласкан критиками, но когда-то его фильм «Пленница» (2014) раскритиковали в Каннах за сложную структуру, большое количество флешбэков и параллельных историй. Здесь тоже сложная структура, но строится она очень странным образом. Нас в институте учили, что фабула – это хронологическая последовательность событий, а сюжет – та последовательность, в которой рассказывает историю автор. Здесь же Эгоян собирает мозаику событий в хронологической последовательности. Отрывок из интервью, которое герои записывали месяц назад, монтируется именно там, где зритель дошёл до этой точки истории. Благодаря этому история сцена за сценой меняет тональность. 

Валерия: — А я ещё думала об истории самой Саломеи, как её рассказал Оскар Уайльд. Саломея настолько любила Иоанна Крестителя, что хотела его присвоить. То есть у него любовь – это желание присвоить. И в истории героини фильма этот мотив тоже есть: она восстанавливает постановку своего мастера и тем самым пытается её присвоить, преодолеть тень мастера, которая нависает над ней. Точно так же она ставит историю Саломеи. Она ведь объясняет актрисе, что Саломея требует голову Крестителя, чтобы сделать что-то своё, чтобы внутренне освободиться от отчима. 

Сона: — Освободиться? Если честно, у меня было такое ощущение, что и Саломея, и сама героиня пытается не столько освободиться от отца, сколько компенсировать его отсутствие. В пьесе же как? Креститель порицал Саломею, потому что царь Ирод убил своего брата – отца Саломеи, и женился на её матери Иродиаде, а это большой грех. Что же получается? Саломею лишили отца, и его место занял ужасный царь Ирод – насильник и убийца. И любовь Саломеи к Крестителю – это скорее попытка заменить ненавистного отчима на более-менее нормального человека, подходящего по возрасту. Ей же по пьесе 14 лет, Креститель значительно старше неё. Так что мне кажется, когда Саломея твердит, что любит Иоанна, она хочет вернуть себе отца, которого у неё отняли. Точно такая же история у героини фильма. Её отец, как говорится, «слишком её любил». Она заменила его на фигуру преподавателя, который оказался таким же и сделал её своей любовницей. А теперь, после его смерти, ей остаётся Иоанн Креститель из спектакля. Как будто это история об отсутствующем отце. Отца – нормального отца – нет. А мать есть, даже если эта мать Иродиада, или женщина с деменцией. 

Валерия: — Да, но от такой матери нет никакой пользы, ведь что она позволяет, а может и способствует тому злу, которое творится вокруг. Безжизненная мать героини как будто пережиток прошлого, женщина, которая позволяет творить зло с собой и своими детьми.

Сона: — Как Иродиада. 

Валерия: — Да. А отличие современной героини в том, что она пытается преодолеть всех этих отцов и свой опыт взаимодействия с ними. И мы никогда раньше так не читали «Саломею». А сейчас читаем, потому что в последние годы господствует феминистская повестка: женщины говорят – хватит! Хватит обладать нами. Мне кажется сам акт того, что она ставит – присваивает – пьесу своего учителя и закрашивает лицо отца на семейном портрете, значит, что она преодолела потребность в отце как в покровителе. В конце фильма, на премьере спектакля, даже её костюм, это пышное кимоно, говорит об этом.. Все повествование она скидывала с себя эти семь вуалей, как бы обнажаясь психологически, а теперь, разобравшись, поняв себя, свою природу, вновь надела. Словно наконец, вернула себе собственную сущность, которую всю её жизнь присваивали “отцы”. 

И теперь вдвойне интересно, какой будет общая повестка фестиваля, будет ли это такой вот “женский взгляд” на действительность. 

Постфактум: ответ — да.

Сона Арсенян, Валерия Цыганова