23-го мая компания «Antipode Vision» выпустила в ограниченный прокат фильм Марии Ригель «Так сказал ветер». Показы проходят 23-27 мая во вновь открывшем свои двери кинотеатре «Наири» – старейшем в Ереване центре притяжения синефилов многих поколений.

Art Guru вспоминает разговор с Марией Ригель, произошедший в ноябре прошлого года, после армянской премьеры фильма. 

— Если честно, я была очень удивлена, когда узнала, что режиссёрка из России сняла фильм в Армении, к тому же полностью на армянском языке. Я даже тогда подумала: «Как это возможно? Как должны были проходить съёмки»? Конечно, именно об этом я и хочу вас расспросить, но давайте начнём с небольшого биографического вопроса. Как вы оказались в Армении, почему решили снимать кино здесь?

— Я переехала в Армению в 2022-м году и решила остаться здесь жить. Мне очень понравилась армянская культура, люди, атмосфера, я почувствовала, что здесь можно снимать кино, которое мне близко. 

— Кино, которое вам близко, – это про визуальный стиль или про тему? 

— Про всё – визуальный стиль, нарратив, тематику. Мне кажется, визуальный стиль напрямую связан с темой фильма. В кино это всегда совокупность факторов, которые влияют на ощущение пространства и людей. 

— Тогда давайте начнём с темы. Откуда такая история – возвращение «блудной матери»? И почему вы хотели снять ее именно в Армении?

— С одной стороны, мне хотелось сделать метафорическую, притчевую историю. С другой, я слышала про подобные истории, происходившие в Армении. Для традиционного общества, это, безусловно, провокативная ситуация, но мне она показалась довольно любопытной именно с точки зрения женской эмансипации и феминистического дискурса. Это довольно важная и интересная тема для обсуждения. Конечно, не хотелось бы читать нотации зрителю – что такое хорошо и что такое плохо. Основная задача была в том, чтобы выразить эту проблему на экране и люди могли задуматься.

— Интересно, что в последние годы в Армении практически подряд вышло несколько фильмов, где человек – и именно девушка – оказывается один на один против патриархального общества. Но если в основе одного из них (фильм «Чнчик» Арама Шахбазяна) конкретная новостная сводка, а второй — экранизация рассказа Нарине Абгарян (фильм «Зулали» Айка Ордяна), то в вашем случае это какой-то собирательный образ, или вы опирались на конкретную истории? 

— Можно сказать, что это и конкретная история, и художественный образ. Не собирательный – скорее метафорический. Однако местные знакомые рассказывали мне похожую историю о том, как мать оставила своего ребёнка (даже не своим родственникам, а соседке) и уехала на 15 лет заграницу. Потом, когда она вернулась, отношения наладить уже не удалось. 

— В вашем фильме очень интересный подход: героиня появляется, оказывается один на один против всех, а потом исчезает так же внезапно, как появилась. Получается, это не совсем романтический герой, который противостоит традиционному обществу? 

— Это зависит от того, кого можно считать романтическим героем. Для меня подобная личность всегда стремится к некоему недостижимому идеалу. (Наверное, это ближе к немецкому романтизму.) И героиня фильма, безусловно, следует своему личному идеалу свободы, но в глубине души понимает, что достичь его в реальности не сможет. Несмотря на это, она продолжает бороться, потому что не хочет соглашаться с обстоятельствами, которые её окружают и постепенно приходит к выводу, что единственный способ преодолеть ситуацию, в которой она оказалась, — это исчезнуть. Поэтому я смело могла бы назвать её именно романтической героиней. Мотив исчезновения, с одной стороны, воплощает идею невозможности бороться с обществом, в котором существует персонаж. А с другой, он связан с темой смерти, ведь исчезновение героини становится способом её слияния с природным миром, перехода в некое иное состояние. Именно в этом природном мире она может ощутить единение со своей внутренней стихией, с которой не могла соединиться в социуме. 

— Есть ещё одна интересная особенность: в фильмах, которые я назвала, героини противостояли мужскому миру, а ваша героиня противостоит хоть и патриархальному, но женскому миру. 

— Мне кажется, это больше связано именно с феминистической дискуссией. Я хотела показать разные взгляды женского мира на ту проблему, которая существует, но остается негласной.

— На каком языке вы писали сценарий? 

— На русском, потом его перевели на армянский. 

— А как проходила работа с актёрами? Вы работали с переводчиком? 

— Мне хотелось найти актёров, которые непосредственно попадают в типаж, в образ, у которых может быть какой-то похожий бэкграунд, не обязательно повторяющий сюжет фильма или каким-то образом связанный с ним. Но, с точки зрения психофизики, в определенный период своей жизни они должны были находиться в похожей среде. Меня интересовали именно личности, а не актёры, которые могут исполнить роль. Это довольно важный аспект, и поэтому при выборе актёров старалась опираться именно на этот принцип. Я не испытывала языкового барьера, потому что в Армении многие говорят либо по-русски, либо по-английски. Мы хорошо понимали друг друга. 

— В фильме были задействованы непрофессиональные актёры? 

— Практически все актёры в фильме непрофессиональные, кроме двух актрис – исполнительниц роли Анаит и Наринэ.

— И главный герой тоже? 

— Да, это был его первый актерский опыт. 

— А как вы искали своих героев? 

— Честно говоря, найти непрофессиональных актёров было довольно сложно. Мы очень долго искали мальчика на главную роль, обошли несколько школ в Ереване, заходили прямо в классы, отсматривали ребят, потом выбирали подходящих и приглашали на кастинг. Очень сложно было определиться… По воле случая я спросила у нашего водителя, есть ли у него кто-нибудь на примете – может быть, его дети, или дети знакомых. И он показал фотографию сына своего друга. Мы его пригласили на кастинг, и я сразу поняла, что это он. 

— Как проходил кастинг? 

— На кастинге я просила детей прочитать и проанализировать их любимое стихотворение. Мне кажется, анализ литературных произведений – особенно поэтических – в этом возрасте даётся довольно сложно. И если ребенок хорошо справляется с этой задачей, значит, он, во-первых, тонко чувствует прекрасное, а во-вторых, обладает интеллектом и аналитическими способностями, которые довольно важны для работы в кино.

— А остальные персонажи? Вы их искали в деревне, где снимали? 

— Да. 

— А как это происходило? Вы просто подходили и говорили: «Парни, не хотите сняться в кино»?  

— Да. Когда искали локацию, мы с оператором увидели, как местные ребята играют в футбол, и это было настолько живописно, что я решила обязательно использовать эту сцену в кино и договорилась с ребятами, чтобы они у нас снялись. 

— А как же любовная линия? Молодой человек, который играл возлюбленного Анаит, тоже не актер? 

— Нет. Он учился на факультете режиссуры и работал в организационной команде фильма. Я предложила ему эту роль, потому что он очень подходил по типажу. И, соответственно, у него тоже был определенный жизненный опыт, который позволил ему сыграть эту роль. 

— Вы писали точные реплики для непрофессиональных актёров, чтобы они заучивали текст?

— Нет, мне это кажется нецелесообразным в работе с непрофессиональными актерами. Я просто объясняла им сюжет фильма, драматургию конкретной сцены, чтобы они понимали, в каких обстоятельствах существуют. Что касается реплик: главное, чтобы речь звучала естественно, но если реплика относится к информативным диалогам, то актер должен учитывать ее содержательную часть.

—  Деревенские женщины тоже не профессиональные актрисы?  

— Да.

— И их реплики тоже не прописывались? 

— Частично. 

— Я почему спрашиваю? У вас получилось очень интересное противопоставление: мальчики очень непосредственные и говорят на разговорном языке – именно таком, на котором они говорили бы в жизни. А женщины – даже когда они разговаривают между собой – используют более литературные формы. Контраст получился даже на уровне языка: мужской мир более неотёсанный, более размашистый и более натуральный, а женский – более «правильный». 

— Да, но также надо заметить, что одни персонажи находятся в неформальной обстановке и говорят неформально, а другие – в формальной. Поэтому, конечно, речевое разделение здесь необходимо.

— Да, и в целом у фильма получился очень интересный язык. А как формировался визуальный язык картины? Ведь вы говорили, что визуальный язык продолжает тему фильма. 

— Что вы подразумеваете под визуальным языком? В кино это, в общем-то, целый комплекс различных приёмов.

— Для меня это, наверное, всё же сама картинка – то, как строится кадр. Например, в фильме была великолепная сцена, когда героиня слушает ветер. Конечно, все разглядели в ней оммаж к Тарковскому…

— Он не закладывался намеренно, но, возможно, эта отсылка могла появиться непроизвольно. 

— Я тоже думаю, что любой человек, который никогда не смотрел Тарковского, но пару дней провёл в горах, поймёт и телом прочувствует этот ветер, который совсем по-другому звучит в горах. Если честно (не знаю, насколько правильно хвалить режиссёра во время беседы с ней же), меня восхищает картинка в фильме – как будто очень армянская, но при этом фильм мог быть снят абсолютно в любой точке мира. Как это возможно? 

— Если честно, это довольно сложно сформулировать вербально, но для меня было очень важно создать цельный поэтичный образ, который отображает современную Армению. Мы с командой стремились к натурализму. И всё, что вы видите в кадре – актёры, локации – правдиво.  Мы ничего не пытались воссоздать, в фильме нет никаких декораций – никаких построек, – нет ничего искусственного. Мне кажется, изображение выглядит максимально натурально именно потому, что оно действительно является натуральным. Такую съемку можно считать полудокументальной.

— А как формировался бюджет фильма? Это ведь важно, когда мы говорим о «национальном кино». 

—  Финансирование было частным. Просто люди, которые, интересуются кино и занимаются искусством, захотели внести вклад в армянскую культуру и поучаствовать в создании армянского авторского кино. Сейчас это большая редкость. Даже на премьере в Карловых Варах отборщики поблагодарили меня, потому что впервые за 20 лет смогли показать армянский фильм в конкурсной программе фестиваля.

— Была ли попытка обратиться за финансированием в Национальный кинофонд? 

— Нет. Понимаете, у нас изначально был маленький бюджет – в районе 40 тысяч долларов, в который мы уложились, потому что у меня уже был опыт реализации небольших бюджетов. В рамках российского кинопроизводства – и также армянского, поскольку здесь примерно те же цены, – это маленькая, но вполне реальная сумма. Конечно, я не могу сказать, что люди, которые работали над фильмом, получили какие-то большие деньги, сама я тоже ничего не получила, хотя выполняла работу на многих позициях – режиссера, сценариста, продюсера, занималась поиском локаций и на постпродакшене многое делала самостоятельно.  Но это нормальная история для авторского кино, оно делается не ради заработка, а ради искусства. 

— Хорошо. Вы, получается, снимали армянское кино, но вы же, если можно так выразиться, пришелец в нашем «армянском мире», как, собственно, и ваша героиня. Какое кино для вас армянское?

— Хороший вопрос. Во-первых, это кино, снятое в Армении, на армянском языке и непосредственно связанное с современной армянской культурой, которая отражает актуальные проблемы и будет интересна армянскому зрителю.

— А сколько нужно было времени, чтобы погрузиться – не говорю в армянскую культуру, это слишком широкое понятие, но – в Армению, как в среду обитания? 

— Это произошло моментально. Я понимаю, что это довольно любопытный вопрос, и ситуация кажется необычной, но для меня все было естественно. Если я берусь за какую-то работу, значит, чувствую сердцем, чувствую эмоциональное погружение в определенную среду, историю, а значит – могу работать с этим материалом. Мне кажется, люди в Армении мне нравятся потому, что в них очень много тепла, много открытости, и при этом есть некая внутренняя сложность, утонченность.  Если бы я не почувствовала эту влюбленность в пространство, людей, культуру, наверное, не стала бы работать над этой идеей.  

Сона Арсенян